«НУ А МЫ ВСЁ СЧИТАЕМ УБИТЫХ...» | Печать |  E-mail
Вера в Бога

Я не случайно начинаю свою статью-прощание с этой про­роческой строчки из стихотворения нижегородского поэта Бо­риса Селезнёва. Потому что в смерти Владимира Георгиевича Цветкова слишком много подозрительного, неясного. Да и вооб­ще слишком много потерь пришлось пережить за последнее вре­мя. А они год от года бьют по сердцу всё больнее и больнее. Но смерь Владимира (так и хочется сказать — гибель) как-то очень по-особенному выделяется из этого ряда безвозвратных потерь. Потому я только сейчас, когда со времени его ухода прошло более полугода, наконец, решился проститься с ним, написать о нём по­минальное слово.

Чем сам становлюсь старше, тем всё труднее и труднее пе­реношу потери близких по духу, по мироощущению людей. По­терю тех, с кем во многом одинаково оценивал происходящее вокруг нас, кто был близок и дорог моему сердцу, кого послал мне Бог на таком непростом жизненном пути. А Цветков мне был послан именно свыше. Об этом я говорил Владимиру ещё при его жизни. Да, это был человек редких душевных и нрав­ственных качеств, который все свои поступки сверял с учени­ями и наставлениями отцов Русской Православной Церкви. За это и был люто ненавидим теми, для кого ложь, стяжательство, предательство, корыстолюбие, обман, сплетничество, злословие были естественным состоянием их существования. Иначе они и не мыслили своей жизни, и потому само существование рядом такого человека, каким был Цветков, рождало в их сердцах чув­ство протеста, раздражения, озлобленности. Владимир Георгие­вич это понимал, терпел, но со своего пути не сворачивал, свои нравственные ориентиры не менял. Да и возможно ли это, раз был ему открыт иной путь, стяжание иных ценностей, раз читал он в Евангелие от Матфея:

«И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне. Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего; у вас же и волосы на голове все сочтены; не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц. Итак, всякого, кто исповедует Меня пред людьми, того испове­дую и Я пред Отцем Моим Небесным; а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцем Моим Небесным. Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир при­шел Я принести, но меч...» (Глава 10, стих28-34)

Теперь у меня остались на память от моего друга написан­ные им книги, фотографии с наших общеписательских встреч, на которые он неизменно приносил свой фотоаппарат, а затем ще­дро раздавал распечатанные снимки тем, кто на них запечатлён, и подаренная им фарфоровая кружка с изображением источни­ка Батюшки Серафима — сувенир от нашей совместной поезд­ки в Дивеево. Тогда мне эта кружка так понравилась, что и перед сном в гостинице я всё крутил её в руках, а Владимир смеялся над моей моментальной привязанностью к в общем-то пустяш­ной вещи. После его смерти добавилась к этим памятным вещам ещё одна — гильза патрона от автомата Калашникова, из кото­рого троекратно произвёл залп милицейский почётный караул, провожая подполковника Цветкова в последний путь, когда гроб с его телом опускался в могилу, выкопанную в промороженной январской стужей земле.

Как обычно бывает, Владимир появился в моей судьбе до­вольно неожиданно и на первый взгляд может показаться, что случайно.

Шёл 2006-й год. Я уже пять лет выпускал журнал «Верти­каль. XXI век». Дело двигалось трудно, никакого стабильного финансирования не было. Издание держалось на личном моём энтузиазме. Только и исключительно на нём. Сочувствующие удивлялись — как я выпускаю журнал, и на какие средства живу сам? Я же удивлялся тому, что в огромном городе не оказалось ни одного сколько-нибудь состоятельного человека, который бы со­чувствовал тем патриотическим, православным консервативным ценностям и национальным идеям, которым придерживались авторы моего журнала. Вернее, такие люди время от времени по­являлись, единовременно финансово помогали журналу, но всю ответственность за его издания брать на себя не решались. Они не понимали тех стратегических задач, что ставил я перед этим изданием. Ну а выпрашивателей у них финансовой помощи на всевозможные чудачества и без меня хватало. Тут сразу и не раз­берёшься, что в этих просьбах главное, а что второстепенное или просто авантюрное.

До появления в моей жизни Владимира я пережил момент полного отчаяния в том, чему решил посвятить остаток отпущен­ного мне Богом земного срока. В седьмом выпуске «Вертикали. XXI век» за 2003 год в самом конце его я опубликовал статью- прощание со своим детищем, со своим журналом под заголовком «Наше поражение?». Думаю, что это очень важный документ для понимания той атмосферы, в которой мы решили отстаивать наши идеалы любви к Родине, к её культуре, истории, вере наших предков, и потому надо его здесь привести полностью. К тому же с тех пор он больше никогда и нигде не публиковался.

Наше поражение?

Всё, что связано с деятельностью человека на земле, в ито­ге своём трагично. Потому что трагичен сам наш уход из этой жизни. Ведь не дано нам знать ни когда он произойдёт, ни как. Потому, наверное, так важно понять уже здесь, при этой жизни, какой след, какую память оставим мы после себя своими делами, поступками, свершениями. Важно, какое представление соста­вят о нас те, кто придёт после нас — наши потомки, дети и внуки. Важно, как мы расскажем, в свою очередь, им о жизни на­ших предков и оценим, осмыслим своё время.

Так думал я, приступая к изданию альманаха «Вертикаль» почти три года назад. Понимая, что для издания нужны сред­ства, то расчёт мой строился на следующем.

Первое. Я абсолютно уверен в необходимости и своевремен­ности такого издания, и у меня есть силы и возможности его ор­ганизовать с привлечением самых значительных творческих сил России.

Второе. На первом этапе будет достаточно привлечь соб­ственные средства и средства отдельных благотворителей, чтобы издать первые книжки альманаха и тем самым заявить позицию и уровень «Вертикали». И тогда сторонники и доброже­латели обязательно пойдут навстречу, понимая, что мы вместе делаем очень нужное и важное дело.

Третье. Подтверждал мой оптимизм при этом и элемен­тарный экономический расчёт. При годовом бюджете издания в 300 тыс.руб. достаточно организовать нечто наподобие клуба из десяти-пятнадцати думающих, грамотных и небезразличных к истории и культуре своей страны предпринимателей, чтобы бес­перебойно печатать «Вертикаль» (их затраты при этом в год составляли бы по 20 тыс.руб. на каждое предприятие или по 1700 руб. в месяц — суммы ничтожные).

И вот уже напечатано семь книжек альманаха, который перерос в полноценный журнал. Множество самых доброжела­тельных откликов появилось в местных и центральных СМИ. Что, в свою очередь, подтвердило правильность избранного нами творческого и духовного пути. «Вертикаль» благословил архиепи­скоп Нижегородский и Арзамасский Евгений, наградил дипломом митрополит Волгоградский и Камышинский Герман. Но суще­ствование журнала так и держится на разовой помощи отдель­ных людей, очень непостоянной и требующей от меня тратить множество времени на уговоры, разговоры, хождения по офисам и т.д. и т.п. И это вместо того, чтобы заниматься творческой подготовкой издания. Но я бы смирился и с этими, подавляющи­ми творчество, условиями, если бы от них была ожидаемая отда­ча, а не унизительное в большинстве своём высокомерие и безраз­личие от людей, от которых ожидал сочувствия нашим общим идеям и по силам помощи.

Я никогда не рассчитывал на помощь властей — они у нас традиционно малокультурны и духовно нетребовательны (иначе разве бы могли в течение одного века так издеваться, так му­чить, унижать свой народ!). Но люди свободные, не продажные, самостоятельно творящие свою судьбу, почему они не отклик­нулись на мои многочисленные призывы, на моё предложение о творческом и духовном сотрудничестве? Неужели в таком огром­ном мегаполисе, которым является Нижний Новгород, нет на­ших сторонников. Неужели мы так и будем спокойно взирать, как попирается наша культура, история, все наши традицион­ные духовные ценности? Неужели конкурсы красоты, «Аншлаги», «Окна», Маринины и Дашковы закрыли нам доступ к художе­ственному слову, к живой мысли, к философскому мышлению?

Я пишу эту заметку, конечно, с определённой долей отчая­ния. Видимо, я прощаюсь со ставшим столь дорогим мне изданием. Прощаюсь со своей идеей, оптимизмом, идеалистическим взгля­дом на наше общество, на духовное состояние народа, к которо­му по праву принадлежу своими историческими корнями. Самым горьким явилось для меня из опыта тех лет, когда издавал я аль­манах, а затем и журнала, это осознание нашей огромной национапьной деградации. Деградации не столько внешней (разворована страна, разгромлено производство и социальная сфера, из нищего и вымирающего народа пытаются вытянуть последние непосиль­ные копейки за то, без чего он на той земле, что стала для него сейчас мачехой, жить не может — за тепло, газ, электричество, воду), сколько духовной. Мы обижаемся, что европейские (да и азиатские, африканские) страны относятся к нам без должного уважения, даже с презрением. Но к нам так и будут продолжать относиться, пока мы не научимся уважать себя сами, пока мы не осознаем, что человек - это образ и подобие Божие и первичен в нём ДУХ. Не бесконечные и зачастую низменные, плотские развле­чения и насыщения, а его (человека) вневременное соотношение с ушедшими и будущими поколениями. Его вечность в мироздании. И как бы мы ни убеждали себя в обратном, внешняя деградация, в первую очередь, и происходит от деградации духовной. Если мы каждый в меру своих сил немедленно не приступим именно к вос­становлению, пробуждению сферы духа, нас ждёт, в историческом плане, довольно скорая гибель. Но, по всему похоже, этого и не из­бежать. Хотя всё в руках Бога. И какие он пошлёт испытания для нашего духовного пробуждения, то никому не ведомо.

Я же в свою очередь могу только предположить, что по всем признакам мы, похоже, уже прошли точку возврата. И те неболь­шие островки, что остались пока ещё в нашей среде, не спасут нас от окончательного духовного разложения. Но как не хочется в это верить! Как страшно поверить в это!

Конечно, это искушение я с Божьей помощью переборол, преодолел, но, что называется, осадок в душе остался. Мне не хватало близкого, надёжного человека, который бы готов был со мной разделить все трудности и горести неблагодарного и в об­щественных оценках, и в понимании большинства окружающих меня людей служения. Мне нужна была опора — нравственная, духовная, интеллектуальная. Вот этой опорой и стал Владимир Георгиевич Цветков.

Как-то его привёл ко мне в редакционный кабинет один наш местный общественный активист. Есть такие люди, которые любят появляться там, где происходит нечто в общественном от­ношении заметное, имитируют бурную деятельность, много вы­ступают. Но конкретный результат от их «деятельности» обычно равен нулю. На этот раз активист пришёл ко мне с предложением образовать нечто наподобие кружка публицистов. Он был глубо­ко убеждён, что публицистов, конечно, кроме него самого, в Рос­сии, не говоря уж о Нижнем Новгороде, больше нет. Сам акти­вист писал без начала и конца громадные статьи-размышления, всё больше на исторические темы, при этом не удосуживая себя подкреплять свои измышления какими-либо доказанными фак­тами или документами. Так, что в голову придёт, что придумается, то и утверждал без всяких обиняков, будто это есть истина в по­следней инстанции. Статьи же Цветкова мне очень понравились чёткостью позиции, краткостью изложения, лаконичностью язы­ка и в качестве аргументов приведённым огромным количеством точно выверенных фактов, цитат, документов. Об этом я и сказал своим гостям после прочтения их трудов во время нашей следую­щей встречи. Затем произошло ещё несколько таких встреч, после чего я предложил — если у нас не будет конкретной задачи, то все наши посиделки — это пустое времяпрепровождение. Нужно со­бирать публицистический сборник и попытаться его издать.

Как всегда, всю подготовительную работу, понимая, что иначе дело не двинется с мёртвой точки, я взял на себя. Собрал рукописи, подготовил вёрстку, со специалистом подготовил ма­кет. Затем, когда появилась надежда на финансирование, собрал кучу бумаг, договорился и подготовил отзывы рецензентов и т. д., вплоть до сдачи всей необходимой отчётности после завершения дела и доставки тиража из типографии заказчику, а затем развоз­ки книг по необходимым инстанциям и авторам. Володя за всеми этими моими трудами, за всей этой суетой и беготнёй наблюдал равнодушно, даже скептически. Активист и вовсе не проявил в этих заботах ни малейшего участия. Но когда книжка вышла из печати, я вдруг в одной из газет прочитал с ним интервью, где он без зазрения совести говорит, что это его идея была собрать сбор­ник, а книга вышла потому, что у него были неплохие помощни­ки. Понятно, что после таких заявлений дорога ему в мой кабинет была заказана, а вот Цветков остался, и как показало время бук­вально до последних дней своей жизни. Он оказался человеком глубочайшей честности и преданности.

К тому моменту, когда мы познакомились, Владимиром Георгиевичем было написано и издано две книги — «Русская до­блесть» и «Новый друг». Причём первую, хоть и пользовалась она определённым успехом у читателей, назвать книгой в пол­ном смысле этого слова можно только с большой натяжкой. Её выпустила типография, до этого специализировавшаяся на пе­чати всевозможных бланков и накладных. Потому и «Русскую доблесть» отпечатала на отвратительной серой бумаге, скрепив блок поверх обложки металлическими скобами, которые со вре­менем заржавели. Но и этой книге, как любимому первенцу, Во­лодя радовался.

За семь последующих лет нашего тесного творческого со­трудничества к этим книгам прибавились ещё «Красивая кукла Троцкого», «Цена любви — смерть», «Православный вождь», «Ро­дина старцев», «Николаевская округа», «Мялики — городошная династия», «Старая Мыза». Кроме этого были изданы наши со­вместные книги статей и очерков «Русское», «Прошлое с нами», «О духовном», «Воздаяние», «Посох», «Русские судьбы», «Слу­жение». Владимир был принят в члены Союза писателей России, стал лауреатом премии Нижнего Новгорода. Вот что значит объ­единение двух творческих энергий. Сила возрастает не в два, а в несколько раз.

Наши совместные сборники — это была моя забота. Я про­думывал их построение, содержание, занимался вёрсткой, типо­графией, реализацией. Тут от Владимира было мало пользы, хотя часть тиража всегда расходилась по тем читателям, которые дав­но знали творчество Цветкова. Но что касалось его книг, то тут мы всё заранее многое обговаривали вместе, ещё до того, как он приступал к написанию рукописи. Так случилось и с книгой о Ту­хачевском, и с его исследованием гибели Маяковского.

Начитанность Владимира Георгиевича поражала многих. Но ещё больше восхищала его память. Он мог целыми абзацами цитировать тексты из когда-то прочитанной и запомнившейся ему книги. Потому и в его книгах встречается такое обилие цитат. Это идёт от желания поделиться с читателями узнанным.

Удивительная черта характера Цветкова — искренняя, не продуманная заранее жертвенность. Его желание поделиться чем-то с ближним, не имело заранее определённого расчёта, не предполагало для себя какой-то выгоды в будущем. Это всегда шло от чистого, доброго и искреннего сердца. Первое дело, ко­торое он сделал, оглядев моё редакционное хозяйство, — это, не говоря ни слова, удалился из кабинета и через какое-то время вернулся назад с пакетами, наполненными всевозможными заку­сками и сладостями для чаепития:

— Как же, к тебе гости придут, а их и угостить-то нечем.

И действительно, было в моём кабинете на этот счёт бедно- вато, даже аскетически скудно. Но вот удивительно — я об этом даже не задумывался, этого не замечал. Приходил к себе и рабо­тал без перерывов на обед и прочих отвлечений — читал рукопи­си, редактировал, писал статьи и заметки, составлял книги, отве­чал на письма, рассылал журналы, вёл переговоры по телефону. В общем — и вздохнуть то полной грудью лишний раз было не­когда. А Владимир тут же подумал обо мне и моих посетителях. И на протяжении всей нашей дружбы следил, чтобы у меня в каби­нете (включая и время, когда я стал работать в Союзе писателей) было что-то к чаю. А ещё звонил вечером и увещевал: «Хватит работать, отдыхай». И это не было дежурными словами, а шло от искренне заботливого, переживающего сердца.

Это вовсе не значит, что в наших отношениях было всё глад­ко, без раздоров. Дважды мы отдалялись друг от друга, и оба раза по моей вине, из-за моей вспыльчивости, несдержанности. Хотя отчасти в этом был виноват и Володя. Его непунктуальность, опаздывание на несколько часов от заранее договорённого вре­мени, меня просто выбивала из нервного равновесия, рушило все мои планы. Это потом я начал в таких случаях шутить: «Цветков точен, как никто. Сказал в двенадцать часов дня придёт и, как штык, в шесть часов вечера на месте».

Володя на моё раздражение никак не отвечал, но на какое- то время отдалялся. Я думаю — для усмирения, давая мне время остыть, подумать и во всём спокойно разобраться. Через какой-то срок всё возвращалось на «круги своя», но я уже понимал, что необ­ходимо беречь то, чем наградил меня Господь на жизненном пути.

Конечно, «доброжелатели» что-то наговаривали Цветко­ву на меня, мне на него. Но Володя неизменно держался строгих своих убеждений, о которых не раз многим говорил, удерживая от необдуманных поступков.

—                     Мы живём в окружении сплетен, лжи и всевозможной неправды. Это надо понимать и к полученной информации от­носиться взвешенно, с осторожностью. Но сами мы, не смотря ни на что, должны говорить только правду, поступать только по совести, только по заповедям.

Опять же незадолго до его смерти (как часто я теперь ис­пользую этот оборот речи!) в моём кабинете в Союзе писателей мы решали какой-то, я уже точно не помню, но неприятный для нас обоих вопрос. Тогда-то я Володе и сказал категорично, чтобы больше к этой теме никогда не возвращаться:

—                     Я знаю, что у меня есть только один человек, на которого я могу положиться полностью, без всяких оговорок, которому я верю без всяких сомнений - это ты. Ты можешь сказать обо мне всё, что угодно, можешь совершить поступки, которые меня оби­дят, я могу порвать с тобой всякие отношения, но я знаю, что ты самый честный и преданный мне человек.

На всю эту мою тираду Цветков по обыкновению промол­чал, никак не отреагировал, только лицо его несколько напря­глось и покраснело.

Моё доверие к нему было абсолютным, полным, безгранич­ным.

В 2013 году за книгу «Мялики — городошная династия» Владимир Георгиевич Цветков совершенно заслуженно стал ла­уреатом премии Нижнего Новгорода. Для меня это была ещё и личная победа. Володя за свои книги давно заслуживал этой на­грады. Но на комиссии по присуждению премий вдруг в лауре­аты стали буквально проталкивать других авторов, чьи книги никак не соответствовали высоким требованиям. Пришлось это объяснять членам комиссии, доказывать, настаивать. Я догады­вался, что здесь, в крепко сформированном круге людей, которые понимают друг друга с полуслова, полунамёка, это не принято, чужеродно, и всё-таки упорствовал. В итоге справедливость вос­торжествовала, но из членов комиссии меня на следующий год вывели. Одного года хватило, чтобы понять — я человек не их породы. Но, слава Богу, честь Володиной книги отстоял. Теперь в комиссии опять всё идёт по накатанному, своим чередом — без­дарности, чаще всего одни и те же, из года в год продолжают по­лучать эту премию за свои «литературные» труды.

Но вспомнил я этот эпизод, затеял весь этот разговор вот почему. Когда причитающиеся за премию деньги были переведе­ны Цветкову на счёт, он тут же все их снял и принёс в Союз пи­сателей.

— Возьми для нужд Союза. Тут они нужнее.

Я был обескуражен, но Володя не принял никаких возраже­ний. Даже получая премию, он думал не о своих меркантильных интересах, а об общем деле. Не представляю, кто бы ещё из наших лауреатов мог поступить так же.

Ещё один удивительный случай вспомнился мне сейчас. Я долго после избрания председателем нашей областной органи­зации Союза писателей России не мог обжиться в новом каби­нете. Да и кабинетом это можно было назвать только с большой натяжкой. Комната представляла из себя грязное, с огромным слоем пыли на разбитых подоконниках, захламлённое поломанной мебелью помещение. Остальные комнаты были и того хуже — ремонт оказался брошен на половине, по углам пустые бутылки, окурки, мусор. Но делать нечего — начал наводить по­рядок, разбираться в комнатах, вытаскивать на улицу мусор. Всё это бесплатно, на голом энтузиазме, с единой мыслью — если я этого не сделаю, то кто же тогда. Постепенно помещения пре­образились, начали обживаться. Тогда-то Владимир и заметил стоявшие в углу коробки с всевозможными дипломами и грамо­тами, вставленными в рамки, которыми меня награждали при получении разных литературных премий, да и по другим торже­ственным поводам. На следующий день он приехал с молотком и гвоздями, принёс в кабинет эти коробки и стал развешивать дипломы.

— Володь, не надо, — попросил я Цветкова, — неудобно, люди начнут говорить, что я специально хвалюсь своими награ­дами.

— Не для того они получались, чтобы в коробках хранить­ся, — коротко ответил Владимир Георгиевич и молча продолжал делать своё дело.

Сам же он ни от кого помощи не ждал. При этом был тер­пелив, и в отличие от меня выдержан. Когда я, по-какому либо поводу «вспыхивал», начинал шуметь, громким голосом возму­щаться, Владимир говорил коротко: «Не пыли. Ведь сам потом мучиться будешь». И удивительно, на меня эти слова всегда дей­ствовали успокаивающе.

Так всегда было и во время подготовки каких-то меропри­ятий у нас в Союзе, так случилось и во время организации лите­ратурного семинара в Дивееве. В преддверии его я должен был уехать на съезд Союза писателей России в Калугу и потому по­просил Володю проконтролировать уже всё подготовленное и ре­шённое — чтобы не было никакого сбоя. Возвращаюсь в Нижний и застаю здесь полный хаос, разброд и шатание. Один человек так всех запутал, перессорил, оклеветал, что проведение семина­ра оказалось перед угрозой срыва. Грешен, я сильно тогда отру­гал Володю за отстранённость от дел. Да ведь и меня можно по­нять — уезжая, со всеми всё обговорил, договорился, а вернулся в какую-то базарную склоку.

Пришлось заново в срочном порядке всё восстанавливать, звонить Алексею Марковичу Коломийцу и подтверждать, что все наши договорённости остались в силе и ему срочно нужно ехать в Дивеево. Оказывается, Алексей Маркович только и ждал, что­бы ему кто-то внятно всё объяснил.

— Не волнуйтесь, Валерий Викторович, я завтра выезжаю. Всё будет нормально.

Вот поэтому я Володе и высказал своё возмущение. Да и не в первый раз подобное уже случалось. Цветков смиренно выслу­шал мои упрёки, как-то не очень убедительно оправдывался. Он чувствовал свою вину за случившееся. И лишь потом я узнал — он, оказывается, сотрудничал со многими другими обществен­ными организациями, поддерживал непрерывную связь с кругом своих читателей. Эта разбросанность, желание везде успеть пред­ставить свои книги, выступить и не давала Володе возможности сосредоточиться только на делах нашего Союза. Можно ли его за это упрекать? Да, конечно, нет.

Однако он же, Цветков, затеял своеобразную фотогалерею у нас в Союзе писателей, которая теперь занимает почти полови­ну стены. Володя ездил с фотоаппаратом на всевозможные наши встречи, фотографировал, а в заключение обязательно организо­вывал один общий снимок. Фотографии затем дарил тем, кто на них изображён, а одну общую большого формата вставлял в рам­ку и вешал на стену. Теперь эту традицию, начатую Владимиром Георгиевичем, продолжил другой человек. Но часто по вечерам я подхожу к этой стене и вспоминаю — вот мы с Володей в Болди­не, вот в Лыскове, Семёнове, Сеченове, Воскресенском, Арзамасе, Сергаче, Дзержинске, Вачском и Сосновском районах. Да где мы только за эти несколько лет с ним не были, каких только встреч не проводили. И всегда он был удивительно заботлив, бережлив по отношению ко мне.

Владимир был лёгок на подъём и празднично свободен в общении, чем моментально располагал к себе до этого не знако­мых с ним людей. Все, кто знал Владимира Георгиевича, никогда бы не мог подумать, что у него какие-то сложности со здоровьем. Выглядел он всегда бодрым, энергичным, ходил много и стреми­тельно — почти бежал, держа в руке неизменно тяжёлый, наби­тый всякими необходимыми бумагами и книгами портфель-ди- пломат. На тему о здоровье он вообще ни с кем, включая и меня, никогда не говорил, никому не жаловался. Как-то мы были у меня в деревне, и я упрекнул Володю, что он сидит, как барин, не может сам себе чай налить. Он промолчал. И только незадолго до смерти вдруг мне признался — «Я тогда очень плохо себя чув­ствовал».

— Володя, да как же так! Почему ты никогда ничего не гово­ришь? Я бы всё для тебя сделал.

В ответ — молчание. Я всегда терялся — как это молчание себе объяснить. Нет у меня ответа на этот вопрос и теперь. Види­мо, никого не хотел собой обременять. В нём жила душа-христи­анка.

Володя вообще никогда не говорил о своих проблемах, и только об одной, которая, вопиющей своей несправедливостью, занозой сидела в его сердце, иногда делился со мной. Он был в звании подполковника, занимал должность заместителя началь­ника управления милиции на транспорте. В годы перестройки ему пришлось выдержать несправедливую и жестокую травлю. Враги использовали весь имеющийся у них ресурс — распускали сплетни, подключали партийные органы (во времена господства в нашей общественной и деловой жизни КПСС это было очень серьёзно), публиковали статьи в газетах. Цель всех этих гонений была одна — освободить место для своего человека. Цветкову предлагали компромисс — уехать учиться в Академию МВД. Он отказался. Потом, десятилетия спустя, иногда мне признавался: «Надо было бы уехать на учёбу. Теперь давно бы носил генераль­ские погоны». На это я Володе возражал:

— Мы с тобой православные люди, верим в промысел, в то, что ничего случайного с нами происходить не может. Ну, был бы ты начальником управления в какой-нибудь маленькой республике. Чем бы всё закончилось для тебя и твоей семьи по­сле распада Советского Союза — неизвестно. А так ты полностью реализовался, стал любимым многими писателем, твои книги расходятся по всей России, у тебя прочное литературное имя. На­верняка Господь спас тебя и направил на стезю истинного служе­ния людям и Ему.

А литературным талантом настоящего бескомпромиссного, образованного русского публициста Владимир Георгиевич обла­дал вне всяких сомнений. Я уже говорил о том количестве книг, которое он успел написать за последние годы своей земной жиз­ни. Но не упомянул о том, как для многих редакторов толстых ли­тературных журналов, с которыми я дружил и которые получали журнал «Вертикаль. XXI век», становилось истинным открытием нового таланта, когда они читали статьи Владимира Цветкова, опубликованные на страницах нашего журнала. Их перепечаты­вали журналы «Слово» (Москва), «Двина» (Архангельск), «Исто­ки» (Красноярск), «Природа и человек» (Москва). Ему заказыва­ли статьи «Бийский Вестник» (Алтайский край), «Родная Ладога» (Санкт-Петербург), многие другие издания. И никогда он этим не хвалился, а считал за необходимую работу, которую обязан до­бросовестно выполнять всякий литератор.

Владимир Георгиевич мог быстро и интересно написать ста­тью на любую историческую тему. Потому и его книги, будь то о Тухачевском или Сталине, Иоанне Грозном или Григории Рас­путине, содержали в себе массу интереснейшего исторического материала. Я уж не говорю о его подробнейших исследованиях, посвящённых истории и современности городошного спорта (Цветков был мастером спорта СССР по городкам и буквально до последних дней являлся одним из главных и авторитетней­ших судий в стране по этому виду спорта) или, например, жиз­ни подвижников православия, уроженцев нижегородского села Наруксово старцах Михаиле Хабарском, Григории Долбунове и выдающемся иерархе Русской Православной Церкви XX века, архиепископе Тверском и Кашинском, священномученике Фад­дее (Успенском). И книги эти — «Новый друг», «Родина старцев», «Православный вождь», «Русская доблесть» просто разлетались по читателям. О качестве и талантливости их говорит хотя бы тот факт, что именно на них приходили к нам в редакцию допол­нительные заявки из главной библиотеки страны — знаменитой Ленинки. Именно оттуда просили прислать в Москву дополни­тельные экземпляры книг.

В последние два года я начал замечать за Володей тягу к созерцательности. Видимо, он что-то предчувствовал. Или мне это только сейчас так кажется? Но нет, его желание вдруг оста­новиться и засмотреться на поля, деревья, цветы, реку и тогда меня не то чтобы удивляло, но невольно заставляло обращать на это внимание. К тому же случалось подобное довольно часто. Мне, человеку затянутому в спешку и суету современного мира, в борьбу происходящих и касающихся лично меня событий, это было не совсем привычно и понятно.

Мы могли ехать из какого-нибудь района, и Володя вдруг просил:

— Давайте свернём с трассы, остановимся на небольшой дороге, полюбуемся на окрестности.

И мы сворачивали в сторону от основной дороги, останав­ливались, выходили из машины и просто смотрели в даль — на холмы и перелески, на пожелтевшие спелые поля, на кусты пиж­мы и цикория, на ромашки, росшие густым ковром вдоль про­сёлочной дороги.

В последнее наше лето Володя как-то позвал на источник, откуда он сам для себя всегда брал воду — в Печорскую слобо­ду. Договорились встретиться на автобусной останове у бывшего консервного завода. Я приехал вовремя, Володя по обыкновению опоздал. Пришлось погулять по старому погосту, превращённому в сквер, который, впрочем, тоже уже забросили и разорили. Ещё когда я служил в армии, каменные арочные ворота этого старинно­го сельского кладбища невольно пробуждали во мне любопытство, но вот только сейчас, случайно, пришлось побывать в этом месте, изменившемся за прошедшие десятилетия до неузнаваемости. И столь тягостно было у меня на душе от увиденного, что когда мы встретились с Цветковым, я всё ещё чувствовал себя подавленным.

Мы спустились в слободу по одному маршруту, а после того, как набрали воды в пластмассовые канистры, поднялись опять наверх в гору по другому — по разным лестницам и дорожкам.

День был яркий — тёплый, солнечный. Когда мы минова­ли два первых, довольно крутых лестничных марша, Володя по­просил:

—    Остановись, давай постоим, посмотрим.

—    Ты плохо себя чувствуешь?

Я никогда не замечал, чтобы Володя уставал или жаловался на одышку, сердце, потому в моём вопросе, видимо, улавливались нотки удивления. Цветков поспешил меня успокоить:

—   Нет, но мы же никуда не торопимся. А такая красота во­круг.

Действительно, парк напоминал хороший лес с вековыми деревьями, с полянами, раскрашенными множеством цветов, с щебетанием птиц в густой листве опущенных до земли ветвях ве­ковых лип. Так, поднимаясь вверх, мы останавливались ещё не один раз и просто любовались окрестностями. Хорошо, умиро­творённо было от этого созерцания на сердце.

Много позже, уже после ухода Володи из этой жизни, в кни­ге священника Евгения Юшкова «Моё поле» в заметке из запис­ных книжек разных лет «Тайна жизни и смерти» я нашёл ответ на эти свои невольные наблюдения за состоянием Цветкова. Вот что пишет отец Евгений:

«После смерти Нины Ивановны Парийской... мне расска­зали, что перед смертью она попросила отвезти её в лес. Рас­сказчицу до слёз тронуло, как Нина Ивановна прощалась с лесом, как гладила берёзки... Моя мама тоже перед смертью просилась в лес и ползала на коленях, собирая грибы. Она любила собирать грибы.

И всё же мне непонятна эта жажда, то есть понятна же, конечно, но в смысле Христовой любви, в смысле стремления к Нему, как апостолы стремились... Или мы так-таки и нелюбим Его, не выросли до этого возраста, так и остались, может быть, неплохими или не совсем плохими людьми, но зелёными до «мозга костей».

Или, может быть, подобное рассуждение только до тех пор, пока она, «голубушка», не коснётся тебя? Непонятна и таин­ственна жизнь. Наверное, хорошо, что многое в ней непонятно и неподвластно рассудку?»

Значит, что-то Володе было открыто, о чём-то он догады­вался, что-то предчувствовал, коль с такой любовью прощался с полюбившимися ему местами, миром, что когда-то был ему от­крыт, принял его в себя.

В связи с этим я не могу не рассказать ещё об одной нашей с Володей прогулке. Было это в конце сентября 2013 года. Дни сто­яли на удивление тёплые, погожие. Вот один из давних подписчи­ков на журнал «Вертикаль. XXI век» и предложил мне совершить прогулку по Волге, проститься с уходящим летом. Я позвал с со­бой супругу Ирину и Владимира Георгиевича.

Встретились на остановке напротив Речного вокзала. На автобусе доехали до оконечности Гребного канала. Здесь распо­лагалась большая лодочная станция. Катера на берегу и у прича­ла стояли разные — и маленькие, побитые временем, сделанные ещё в прошлом веке из подручных средств за счёт собственного энтузиазма, и современные комфортабельные дорогущие яхты, сверкающие никелированными перилами, поблескивающие над­раенными латунными частями, отражающие полуденное солнце затемнёнными стёклами окон и иллюминаторов. Светило хоть и потеряло к этому времени своё летнее тепло, но не свою яркость.

Увидели нашего «капитана», возившегося около крохотно­го катерка, своей ветхостью не очень внушающего доверие для речной прогулки. Но отступать было некуда. Медленно пошли на нём вдоль острова, затем пересекли фарватер Волги и по Волож­ке дошли до Моховых гор, к недавно установленному памятнику А.М. Горькому и Ф.И. Шаляпину.

Катерок был настолько мал (хотя и имел небольшую закры­тую каюту, куда можно было укрыться в случае дождя), что Воло­де пришлось пробраться на самый его нос и там лечь вперёд голо­вой по ходу катера. Так я его и сфотографировал. Улыбающийся доброй улыбкой Владимир Цветков, лежащий на носу спиной вниз между крохотными бортовыми перильцами, а вокруг вода и небо — то и то синее, будто мы не на реке, а в море, не имеющем близких берегов.

Гуляли и по высокому песчаному берегу, фотографирова­лись на Моховых горах. Возвратившись, предложил Володе по­меняться на катере местами. Он категорически отказался. Потом было застолье на берегу под пение песен. И всё вольно, свободно. Тем удивительнее для меня было, когда прошло время, и я вспо­минал эту нашу совместную с Володей поездку, что весь этот день он сосредоточенно молчал, даже когда по-доброму, будто даже сочувственно, улыбался, словно был очень глубоко погру­жён в себя, в свои думы и переживания. А я-то этого сразу и не заметил. И вот теперь мучаюсь — что же это было, может быть, ему нужна была от меня какая-то помощь? Нет мне теперь на это ответа.

Володя готовился в путь ко Христу («Я не боюсь смерти, я к ней готов» — говорил мне Цветков за несколько месяцев до своей кончины), но, как и все мы, тяжело отрывался душой от всего по­любившегося.

Вера Владимира Георгиевича Цветкова в Бога была глубо­ка и непоколебима. Потому и окружающее он воспринимал как великое и необъяснимое разумом чудо, сотворённое Им на ра­дость всему живущему на земле. И лишь один человек эту красо­ту, сотворённую невероятной силой любви, мог уничтожить, за­хламить, изуродовать. Это понимание вселяло в душу Владимира Георгиевича искреннюю скорбь. Может быть, ещё и поэтому он так прочувствованно прощался с оставляемым им миром.

Но, повторюсь, вера в Бога у Цветкова была непоколебима. Поэтому, когда у него заболел глаз, и это ему доставляло глубо­кую скорбь, он для исцеления по благословению одного из стар­цев начал обливаться водой из святого источника.

Ближайший такой источник в нашем городе оказался у Ок­ского моста возле Благовещенского монастыря. Вот туда зимой по вечерам в лютый мороз Володя и ходил обливать себя ледяной во­дой. Делал он это под открытым небом из вёдер. При этом объяс­нял — благословение старца должно выполняться в точности и без каких-либо сомнений, с исключительной верой и послушанием.

Лебединой песней Владимира Цветкова стала книга «Ста­рая Мыза». Как он готовился к её написанию, с какой заинтересо­ванностью собирал для неё материал! Володя в буквальном смыс­ле вернулся в своё детство. Мы ездили с ним в Балахну на могилу матери и в те места, где мальчишкой он бегал купаться и ловить рыбу на Волгу. Мы бродили по старым нижегородским кладби­щам, и Владимир Георгиевич признавался, что любит здесь бы­вать — тишина, умиротворение. Мы гуляли по откосу парка име­ни Ленинского комсомола, и Цветков рассказывал, как поздней осенью бегал через парк вниз на Оку купаться. Так он закалялся, готовился к соревнованиям.

Работа над книгой содержала в себе некую смесь анализа пройденного пути, прожитой жизни, и прощание с ней. Конеч­но, всё это я понимаю только сейчас, когда уже известен итог. Но уверен — об этом думал Владимир Георгиевич Цветков, работая над «Старой Мызой». Всё происходило не явно, подспудно, но я убеждён — именно так всё и было. И мне кажется, что выход в свет именно этой книги, по сравнению с другими, доставил ему наибольшую радость. Она сразу же стала пользоваться большой популярностью у читателей, особенно у приокчан.

Вот пишу и понимаю — всё не то. Ушёл из жизни самый близкий друг, и заменить его неким. И боль из сердца не уходит, не утихает в нём. Всё кажется, что вот сейчас он войдёт, привыч­но сядет напротив на диване и затаится, перебирая в руке чётки — вычитывая про себя привычное дневное правило... Но нет, не придёт и не затаится уже больше никогда. И не позвонит, чтобы поддержать и успокоить. Потому что я помню нашу последнюю встречу, после которой Володя так стремительно ушёл из жиз­ни. Я неосознанно оттягиваю рассказ о ней, но, видимо, надо на­браться мужества и всё заново вспомнить, пережить.

Множество раз Владимир Георгиевич предостерегал меня: «Осторожнее на всяких встречах и застольях. Могут отравить. Нам трудно в это поверить, но враги и человеконенавистники не имеют чести и совести, они способны на всё». Я его словам и ве­рил, и... не совсем. Всё это как-то не укладывалось в голове. Но теперь уход из жизни Владимира Георгиевича Цветкова оставил столько непонятных, неразрешимых вопросов...

21 декабря 2013 года мы проводили очередной концерт в ак­товом зале нашего писательского дома. Выступали солист Ниже­городской филармонии, скрипач Андрианов и пианистка Горш­кова.

Перед этим 18 числа Володя, как обычно вечером, прихо­дил ко мне в Союз писателей. Говорили с ним и по организации предстоящего концерта. Расстались уже поздно на Рождествен­ской улице у скверика. Володя пошёл на автобусную остановку, я пешком к себе домой — хотелось прогуляться после целого дня проведённого в кабинете. Ничего не предвещало беды.

Последующие дни у меня оказались загруженными при­вычной суетой. 19 декабря, кроме всего прочего, в областной би­блиотеке проходил вечер Валерия Темнухина. Автор представ­лял фильм и изданную им книжку с новым переводом отрывков из «Слова о полку Игореве». Затем с Александром Васильевичем Мюрисепом в нашем театре драмы смотрели премьеру спектак­ля «Метод Гронхольма» — психологический детектив Жорди Гальсеран. 20 декабря в Правительстве Нижегородской области заседание координационного совета по патриотическому воспитанию и подготовке граждан к военной службе, а вечером в Ни­жегородском государственном художественном музее открытие очень любопытной выставки нижегородского художника Гали­ны Каковкиной. Так что с Володей эти дни мы не виделись. Но вот утро 21 декабря, собираются люди на концерт, а Цветкова всё нет. Вновь мне приходится одному метаться по нашему кори­дору, всех устраивать. Что греха таить, не в первый раз подобное случалось, и потому в душе я был раздражён на Володю — опять подвёл.

Концерт прошёл великолепно, довольные общением оста­лись и артисты, и слушатели. Когда почти все уже разошлись, появился Владимир Гергиевич. Одет он был необычно, в тёплом полушубке, плотно закутанный. Не здороваясь, я обиженно про­шёл мимо, понёс стулья в свой кабинет, где остались попить чаю некоторые наши художники и писатели. И тут Володя, повора­чиваясь вслед за мной, как-то неловко пошатнулся, словно был сильно пьяным. Я опешил.

—   Володя, что с тобой?

Он ничего не ответил и, так же шатаясь, прошёл в кабинет, не раздеваясь, сел на диван. Его знобило, он вздрагивал всем те­лом.

—    Ты простыл? Зачем же приехал. Давай я тебе чаю налью.

Налил горячего чаю, осторожно подал чашку Володе. Вла­димир Занога губами прикоснулся ко лбу Цветкова, чтобы сме­рить температуру.

—  Особой температуры вроде бы нет, — заключил он.

Владимир Георгиевич сделал несколько глотков из чашки, и

его тут же вырвало.

—    Да у тебя не простуда, а сильнейшее отравление! Надо немедленно в больницу! Давай я тебя отвезу домой, и вызовем скорую помощь.

—   Ничего не надо. Я сам доеду.

Мои гости быстро собрались, всем стало не до чаепития. Вместе пошли на автобусную остановку. Володю всё так же пьяно шатало из стороны в сторону. По лестнице спускался, задевая по­переменно то перила, то стену. Я настаивал, чтобы поехать вместе с Владимиром, но он категорически был против. Тогда взял с него слово, что он немедленно по приезду домой вызовет скорую. Ког­да позвонил ему из дома, то узнал — скорую помощь он вызывать не будет. Опять уговаривал, убеждал — тщетно.

На следующий день 22 декабря в Литературном музее

А.М. Горького —подведение итогов конкурса сочинений о дет­стве в честь 100-летия нашего классика. День пропал. 23 числа под эгидой общественной палаты академик Литвак собрал у себя в Институте прикладной физики деятелей культуры на большой разговор о состоянии творческих объединений у нас в городе. Только вечером вновь говорим с Володей по телефону. Дышит трудно, состояние тяжелейшее, вот уже который день ничего не может съесть — ни крошки. Скорую помощь так и не вызывают — надеется только на помощь Божию. Я опять настаиваю — вы­зови немедленно. Одно другому не противоречит. Сколько вра­чей прославлено в нашей Церкви в лике святых! В ответ - упря­мое молчание. 24 декабря вновь говорим по телефону. Зачем-то ездил в свою поликлинику, где даже толком ничего не выяснили. Состояние ухудшается, нет диагноза. И в таком состоянии Воло­дя опять мне говорит:

— Чего так долго работаешь в Союзе. Тебе отдыхать надо, беречь себя.

Это мне ли надо себя беречь, когда у него самого такое со­стояние...

25  декабря традиционное новогоднее расширенное заседа­ние учёного совета музея А.М. Горького. И тут звонок супруги Владимира Георгиевича — только сегодня, когда уже начало му­титься сознание, Володю увезли на машине скорой помощи в ре­анимационное отделение больницы № 5. Господи, как всё близко и как просто, даже обыденно происходит.

26   декабря. Весь день раздражён и подавлен. Непрерывно думаю о Володе. Самого страшного ожидать не хочется, не хочется в это верить. Домашний телефон Цветковых молчит. Вечером звонит супруга. Положение всё такое же тяжёлое, но я приобо­дрился — Володя в сознании и под наблюдением врачей. Хотя столько времени упущено, столько драгоценного времени! Но главное — опять никто не может объяснить, что с ним происхо­дит, в чём причина такого состояния больного.

29 декабря Михаил Рубцов со священником ездили в боль­ницу, хотели его пособоровать, но врач их не пустил. Объяс­нил — в его практике были случаи, когда люди после соборова­ния умирали, а он Володю хочет спасти. Но я знаю Михаила, он задуманное доведёт до конца и к Володе прорвётся.

Так всё и случилось. 30 декабря в реанимационном отделе­нии Володю пособоровали и причастили. А 31 декабря радост­ный звонок — Володю перевели в обычную палату, к нему можно прийти. Об этом мне сообщил, поздравляя с Новым годом, Евге­ний Анатольевич Андрианов.

Собрался в больницу, выхожу из дома, но на улице догоняет звонок Анатолия Абрашкина. Володя всё так же в реанимации. Обнадёживающая новость оказалась ошибочной.

И вот 5 января. В филармонии праздничное детское пред­ставление в постановке Александра Васильевича Мюрисепа. Как и все предыдущие — интересно, талантливо сделанный спек- такль-сказка. Уже вошли в зал, сели на места, и тут звонок от сына Володи.

—   Только что умер отец. Он хотел, чтобы не делали вскры­тие, но с врачами договориться не удалось.

Горько! Как невыносимо горько!

Позвонил вдове и был растревожен ещё сильнее. Оказыва­ется, всё произошло неожиданно, при ней. Володя был в непло­хом состоянии. Покушал, попросил яблоко и его съел. Потом по­звал врача и попросил убрать капельницу.

—   Мне плохо от неё. Вы меня ею убиваете.

Врач, конечно, не послушался. А Володе в скором вре­мени стало хуже. Жена позвала врача. Тот её сразу выгнал из палаты, а через полчаса вышел и объявил, что Владимир Геор­гиевич умер.

Дома начал по телефону и электронной почте рассылать со­общение со скорбной вестью. Весь вечер в звонках, объяснениях, соболезнованиях, переживаниях.

Жалко Володю — невыносимо... Неожиданный удар, и от того вдвойне тяжелей.

И смерть его так и осталась необъяснённой, вызывающей много справедливых вопросов и подозрений.

Весь следующий день у меня прошёл в переговорах и пере­писке. Устраивались какие-то дела. Слава Богу — отпеть, несмо­тря на ночную службу, согласился отец Владимир Чугунов, решил вопрос с венком от Союза писателей, написал некролог для га­зеты. Спасибо Оксане Митрофановой, подготовила его публика­цию в «Нижегородских новостях». В сокращённом виде он по­явился в № 4 (5337) 14 января 2014 года — на девятый день после смерти Владимира Георгиевича Цветкова.

 

Азбука - Глаголица - Рунница

аз буки веди глагол добро есть живете зело земля иже и дервь како люди мыслите наш он покой рцы слово твердо ук
ферт ха омега цы червь ша шта ер еры ерь ять ю я е юс малый юс большой юс малый йотированный юс большой йотированный
кси пси фита ижица

 
 

Поиск по сайту:

Словарь древне-русского языка. Словарь Срезневского И.И.

Культурно-фольклорный раздел

Сейчас на сайте находятся:
 218 гостей 

Толковый словарь живого великорусского языка. Даль Владимир Иванович

 
   

2013 - Патриотический проект "Уроки Русского языка" Все права защищены.Разработано: www.aliceart.ru Сайты в кредит

Яндекс цитирования
Счетчик и проверка тИЦ и PR